Владимир Спешков: «Это во многом неожиданный театральный взгляд на Набокова, без излишнего пиетета перед главным аристократом русской литературы. Спектакль отдал дань и изощренному психологизму, и ядовитой эротике, и разнообразным театральным аттракционам». Оксана Кушляева: «Большая форма, в которой на протяжении длинного действия подробно разобраны роли, и они меняются <...> Ещё в первом действии долго думала, что главный герой живет как будто в классическом музее. Вот он — человек классического музея. В первый раз мы встречаем его спиной к нам, он смотрит на картину: тоже очень классическую, но при этом уже завирусившуюся в мемах <...>
В спектакле вижу, как классическая эпоха заканчивается для конкретного героя <...> Его увлечение красотой, его интрижка, превращается в толстовский — набоковский — сюжет. Не в спектакль, а будто во что-то другое. Классический музей начинает распадаться и мутировать, в нём появляются разные виды кино, которое логично напрашивается, но не совсем то, которое ждёшь...» Горе от ума (16+) — Театр юного зрителя, Екатеринбург Павел Руднев: «Текст „Горе от ума“ сокращен изящно. Уходит обличительный пафос из монологов Чацкого [героя Павла Поздеева]: он не метает бисер перед свиньями. Главное, что волнует Чацкого, — это любовь. Это воспоминание о былой любви, которую нужно и можно, вероятно, восстановить.
Текст Чацкого разорван на куски: часть существует в трансляции, часть произносит сам артист, часть — суфлёр. Чацкому остаётся только функция наблюдения <...> Жуткий, страшный взгляд, острая оценка того, что он видит перед собой. Чацкий просто слушает и опирается на собственную прямоту». Лев Закс: «Наиболее цельный образ — это Молчалин [герой Ростислава Ганеева]. Потому что Чацкий (и старый, и нынешний) тут явно не ко двору, а Молчалин совершенно ко двору. Я вас уверяю, что он справится и с Софьей, и с Лизонькой. Для одной книжек почитал, для второй — туалетик приготовил <...>
Молчалин очень здорово сыгран. И честно скажу, что в истории своих отношений с персонажем я открываю новые, современные моменты. Моменты расчётливого цинизма, абсолютно не стесняющегося ни своей пошлости, ни прозрачности своих намерений. Это жизнь, и жизнь — это игра. А Чацкий остается такой фигурой умолчания, неким симулякром».